+7 (8452) 28 30 32

+7 (8452) 23 04 38

+7 (8452) 23 77 23

info-sar@mail.ru

Информационно-аналитический портал Саратовской и Вольской Епархии
По благословению Митрополита Саратовского и Вольского Лонгина.
Русская Православная Церковь Московского Патриархата
12+
Николай Голованов: возвращение
Просмотров: 5093     Комментариев: 0

Весной и летом 2010 года в Москве произошло два примечательных события: в апреле в рамках Пасхального фестиваля в Рахманиновском зале был устроен хоровой концерт, состоявший исключительно из духовных произведений Николая Голованова, а в конце июня в Музее музыкальной культуры имени М.И. Глинки открылась выставка «Образы России», изобразительный ряд которой составили главным образом живописные полотна из собрания этого композитора. Если прибавить, что в последние годы в концертных залах неоднократно звучала его симфоническая и камерная музыка, что диски с его оперными и симфоническими записями ныне выходят под самыми разнообразными «ярлыками», то можно, кажется, говорить о «воскрешении Голованова» — как дирижера, как композитора, как личности. В таком масштабе подобные явления происходят редко — видно, есть в фигуре ушедшего более полувека назад Николая Семеновича Голованова нечто, необходимое людям сегодня.

Биография его внешне несложна и как будто бы являет собой образец успешного пути мальчика из «низов» к вершинам славы. Родившийся в 1891 году в семье выходцев из крестьянcкого сословия, он в возрасте девяти лет был принят в Московское Cинодальное училище церковного пения. Благодаря прекрасному мальчишескому дисканту и замечательной музыкальности Коля Голованов сразу же вошел в трио солистов-«исполатчиков» (мальчиков, которые во время архиерейских служений исполняют песнопения на греческом языке). А благодаря исключительной работоспособности и сильному характеру сразу же выдвинулся в первые ряды учеников и на последних курсах училища, в возрасте 17–18 лет, уже регентовал хором Марфо-Мариинской обители, а в 1910 году, то есть 19-летним, стал педагогом Синодального училища и помощником регента Синодального хора за службами в Успенском соборе Московского Кремля. В 1911 году в юбилейном (посвященном 25-летию реформированного Синодального училища) концерте Синодального хора прозвучали два песнопения Голованова — эксапостиларии «Плотию уснув» и «Апостоли от конец света». В 1913 году Голованов заменил знаменитого регента Н.М. Данилина на концертах Синодального хора в Берлине; в 1918-м в нотоиздательстве Юргенсона вышло четыре опуса духовно-музыкальных сочинений Голованова для мужского и смешанного хора (в общей сложности — 23 номера).

Не менее стремительно развивалась и «светская» карьера музыканта: в 1914 году он с отличием окончил Московскую консерваторию как композитор, с 1915-го начал работать в Большом театре как дирижер; много выступал как пианист-аккомпаниатор со своей супругой — знаменитой певицей Антониной Неждановой (кстати, Антонина Васильевна была единственной женщиной, принимавшей иногда участие в духовных концертах Синодального хора; для нее, в частности, написано соло в столь часто исполняемом и сегодня песнопении Павла Чеснокова «Ангел вопияше»). В дальнейшем, после 1917 года, Голованов, наряду с работой в Большом театре и Московской консерватории, был музыкальным руководителем Оперной студии К.С. Станиславского, одним из создателей и руководителем Симфонического оркестра Всесоюзного Радиокомитета и оперного Радиотеатра. Он был народным артистом СССР, лауреатом нескольких государственных (тогда — сталинских) премий.

Однако не все складывалось в биографии талантливого музыканта так гладко, как выглядит в энциклопедических статьях. Уже в ранней молодости Николай оказался столь строптив и самостоятелен, что, являясь лучшим учеником Синодального училища своего выпуска, он все же не был занесен на почетную «Золотую доску». Как сказали бы сейчас, из-за неудовлетворительной оценки за поведение (что не помешало ему, как мы видели, сразу по окончании училища стать регентом Синодального хора). Из Большого театра, уже при советской власти, Голованова увольняли три раза: в конце 20-х годов, в конце 30-х и в 1953-м. В интернете мне недавно попался текст, озаглавленный «Голованов — любимый дирижер Сталина». Это – неправда, Николай Семенович не был любимым дирижером вождя, который пристально наблюдал за ситуацией в «придворном» театре. Жалобы на Голованова писали как власти, так и коллеги: в отношении к делу он был бескомпромиссен и часто «не взирал на лица». Николай Семенович и скончался, будучи отставленным от Большого.

Убежденный патриот и отнюдь не диссидент, Голованов не афишировал, но и не скрывал своих взглядов, в том числе религиозных. Он помогал материально московскому духовенству, собирал иконопись и религиозную живопись (в том числе из закрываемых и разрушаемых храмов); в его доме поэт Николай Клюев читал «запрещенную» поэму «Погорельщина» (за что вскоре поплатился пожизненной ссылкой в дальние края, куда замечательная русская певица и приятельница Голованова, солистка Большого театра Надежда Обухова посылала ему материальную помощь от московских артистов). Когда после печально знаменитого Постановления 1948 года («Об опере В.И. Мурадели “Великая дружба”») в очень тяжелом положении оказался великий Сергей Прокофьев — его музыку перестали исполнять, прекратились государственные заказы,— Голованов организовал в Большом театре оркестровый показ фрагментов нового балета Прокофьева «Каменный цветок» и пригласил туда Сергея Сергеевича; после исполнения дирижер и оркестр устроили Прокофьеву грандиозную овацию. Кстати, у Голованова, с молодости любившего и исполнявшего прокофьевскую музыку, есть примечательное биографическое совпадение с композитором: они родились в один год — в 1891-м — и умерли тоже в один год — в 1953-м. Прокофьев в марте, Голованов в августе, на Успение. (И теперь каждый год насельники московского Подворья Троице-Сергиевой Лавры в этот праздничный день служат панихиду на могиле Николая Семеновича на Новодевичьем кладбище.)

Всегда считалось, что самое важное в наследии Голованова — это сделанные им многочисленные записи русской классики, оперной и симфонической, и нередко в наше время его именуют «великим русским дирижером». Действительно, есть такой репертуар, в котором Голованов вряд ли до сих пор имеет себе равных: например, оперы Римского-Корсакова, симфонические произведения Скрябина. Но вот сравнительно недавно одна немецкая фирма выпустила диск с головановскими записями симфонических фрагментов из опер Вагнера. С трепетом приступая к его прослушиванию (ведь столько лет прошло, так изменились вкусы!), автор этих строк быстро убедилась, что и здесь время оказалось бессильно. Да, Голованов — великий дирижер. Вместе с тем, в последние годы стали все более привлекать внимание другие стороны деятельности музыканта, его облик в целом.

Через полтора десятилетия после кончины Голованова в его московской квартире в доме Большого театра в Брюсовом переулке был устроен мемориальный музей. Совершенно неповторимой оставалась атмосфера этой квартиры — не слишком большой, но все же просторной, до мелочей (дверные ручки, лепные украшения потолка и стен) оформленной самим Головановым и до краев заполненной живописью, скульптурой, книгами, нотами. Сюда приходили музыканты-дирижеры и здесь же стали собираться в определенные дни жившие в Москве последние «синодалы», то есть сотрудники Синодального училища и певчие Синодального хора: все они свято чтили память своих учителей и товарищей. Голованов сам собирал все, что относилось к Синодальному училищу: фотографии, литографированные ноты Синодального хора, программы его выступлений, рукописи. В результате образовался богатый архив, из которого уже в наше время извлекаются на свет Божий неповторимые ценности. Например, именно в доме Голованова хранилась (неведомыми путями попавшая туда) полная рукопись ныне опубликованных интереснейших воспоминаний директора Синодального училища Степана Васильевича Смоленского. Когда в наши дни издаются духовные сочинения композиторов Нового направления, исследователи обязательно просматривают литографии Синодального хора, ведь в них нередко запечатлены разные подробности, отражающие манеру, в которой исполнял эти сочинения знаменитый хор. В собрании Голованова есть и очень ценные, часто иллюстрированные («лицевые»), церковные книги.

Но особенно любил Николай Семенович живопись, преимущественно (хотя не обязательно) русских художников: в его коллекции представлены и Поленов, и Нестеров, и братья Васнецовы, и Левитан, и Коровин, и Юон, и Малявин, и Малютин, и Верещагин, и Айвазовский, и Головин, и Александр Бенуа, и многие другие. Список авторов собранных им работ занял бы слишком много места, но даже из краткого перечня ясно, что Голованов предпочитал работы своих современников. Конечно, дирижируя долгие годы в Большом, он встречался с талантливыми художниками, которые сотрудничали с театром. Был знаком Николай Семенович также с М.В. Нестеровым: музыкант регентовал хором Марфо-Мариинской обители в те же годы, когда художник расписывал ее храм. Голованов покупал работы у В.М. Васнецова, очень удачный портрет дирижера написал С.В. Малютин.

Коллекцию Голованов начал собирать с середины 1910-х годов, а к концу жизни музыканта в ней, судя по рукописным каталогам самого Николая Семеновича, насчитывалось до тысячи работ. Весомую часть коллекции (примерно 120 единиц) составляла иконопись — начиная с XV века. Известно, что в московской квартире все иконы были сосредоточены в спальне, где их могли видеть только самые близкие люди (которые и называли эту спальню «молельной»). Там же хранились иные церковные реликвии (например, Царские врата от разоренного иконостаса), а также предметы церковной утвари.

Конечно, вся коллекция не могла поместиться в квартире, и многое (в том числе иконы) находилось на даче Голованова и Неждановой на Николиной горе под Москвой. После кончины дирижера в квартире жила его сестра, которая по необходимости продала сравнительно небольшое количество живописных работ в антикварный магазин. Огромный же урон коллекции нанесло ограбление дачи в 1960-е годы, когда оттуда исчезли именно картины (а по-видимому, и иконы). В 1969 году, при устройстве музея, самая ценная часть остававшейся коллекции была отправлена в Третьяковскую галерею — 60 икон и 19 живописных работ, в том числе великолепные большие полотна Левитана; затем так называемый Всесоюзный производственно-художественный комбинат забрал еще 107 живописных работ и «распределил» их по разным художественным музеям, училищам и школам. Когда в 2007 году издательство «Белый город» решило в серии «Сокровища русского искусства» издать альбом, посвященный коллекции Голованова, сотрудники Музея имени Глинки (куда входит как филиал Мемориальная квартира Голованова) А.А. Наумов и О.И. Захарова составили каталог всех известных ныне работ из коллекции Голованова. При этом оказалось, что теперешнее местонахождение целого ряда работ, распределенных комбинатом и других, неизвестно, что некоторые из них попали в музеи Молдавии и Украины и проч. Сейчас в мемориальной квартире числится 236 произведений живописи, имеется также очень хорошая скульптура.

Квартира в Брюсовом переулке последнее десятилетие находилась в состоянии капитального ремонта, да и раньше круг ее посетителей был очень ограничен, таким образом получилось, что до выхода альбома даже профессионалы мало что знали про Голованова-коллекционера и про его собрание. Выставка «Образы России» — по существу первый развернутый показ сокровищ квартиры в Брюсовом. (Правда, несколькими годами ранее в музее было представлено два отреставрированных ценнейших полотна из головановской коллекции: «Мавзолей Тадж-Махал» В.В. Верещагина и «Венеция» В.Д. Поленова.)

В нынешнюю экспозицию вошли высокие образцы русского религиозного искусства конца XIX и начала ХХ столетия. Прежде всего, принадлежащий кисти Михаила Васильевича Нестерова «Ангел печали» (эскиз для мозаики над криптой церкви Петра Митрополита в Волынской губернии), «Святая Варвара» (эскиз для росписи Владимирского собора в Киеве), его же полотно, озаглавленное строкой из стихотворения А.С. Пушкина «Отцы пустынники и жены непорочны». На этой картине Нестеров по просьбе Голованова повторил мотивы своих известнейших произведений: «Пустынник» и «Великий постриг».

Историческая русская тема представлена, например, отличным полотном П.И. Петровичева «Интерьер церкви Спаса на Сенях в Ростове Великом», а также работами «Иван Грозный в Александровской слободе» и «Царевич Петр Алексеевич и сокольничий» известного мастера исторической живописи Клавдия Лебедева, «Стрелец на башне Кремля в лунную ночь» Н.С. Матвеева.

Несомненной колористической доминантой выставки стало большое праздничное полотно Константина Юона «В Сергиевом Посаде» (работа 1911 года, авторский вариант картины на ту же тему, находящейся в Третьяковской галерее). По словам самого живописца, здесь соединяются «декоративная и красноречивая красочность форм ушедших веков» с «живой жизнью в живом свете». Вокруг на стенах — пейзажные холсты выдающихся мастеров из созвездия Союза русских художников: С.В. Малютина, С.Ю. Жуковского, К.А. Коровина, С.А. Виноградова.

А еще — великолепный портрет прославленной русской балерины Ольги Спесивцевой работы С.А. Сорина, лирическое повествование о России в этюдах А.С. Степанова, И.И. Левитана, В.Д. Поленова, образ непревзойденного творца лирического музыкального пейзажа С.В. Рахманинова (портрет работы Л.О. Пастернака), народные образы в картинах А.Е. Архипова (холст «Молодуха» и этюд к картине «В весенний праздник»), Л.В. Попова (этюд «На богомолье»), В.Д. Орловского (этюд «Приближение грозы») и В.В. Верещагина («Троицын день»)…

Думая о достойном «эскорте» коллекции Голованова в стенах именно музыкального музея, авторы выставки решили сопроводить живопись особым документальным рядом. Вместе с картинами экспонировались древнерусские и более поздние певческие книги, ценнейшие автографы духовно-музыкальных произведений из коллекции музея (например, рукописи «Всенощного бдения» С.В. Рахманинова и «Херувимской песни» П.И. Чайковского), редкие фотографии знаменитых музыкантов и прославленных русских хоров. «Светская» линия русского искусства была представлена автографами и фотографиями композиторов-классиков, художественно оформленными концертными программами конца XIX — начала XX века, роскошными изданиями оперных и симфонических произведений русских классиков. Украшением экспозиции стал стилизованный под старину костюм певчего Синодального хора, выполненный в 1908 году по рисунку В.М. Васнецова.

Все вместе взятое — действительно «образы России», поэма о России, такой, какой ее знал и любил Николай Семенович Голованов.

На выставке «Образы России» постоянно звучали духовные произведения Голованова в записи с концерта на Пасхальном фестивале 2010 года, причем это были не произведения молодости композитора, изданные в 1918 году, а те хоры, которые он писал после 1918-го — вплоть до последних лет своей жизни. Писал, разумеется, «для себя», «в стол», а начиная с середины 1920-х годов — без всякой надежды услышать. «В стол» в данном случае можно понимать буквально, так как именно в головановском столе в квартире в Брюсовом и были обнаружены автографы четырех десятков хоров, объединенных в четыре опуса (36–39): Песнопения Рождества Христова и Литургии, Песнопения Великого поста, Страстной седмицы и Пасхи, «Из юношеских тетрадей», сюита «Всех скорбящих Радосте» (6 номеров) и другие песнопения позднего периода.

Опубликованные в 2004 году издательством «Живоносный Источник», эти произведения еще несколько лет ждали своего часа. Хотя отдельные номера иногда пели разные хоры, только развернутое монографическое исполнение, в которое вошли песнопения из всех поздних опусов, смогло дать истинное понятие о Голованове как современном духовном композиторе. Большинство его сочинений технически трудны: внутренним слухом композитор всегда ориентировался на те мощные хоры, с которыми работал, то есть на Синодальный хор, на хор Большого театра. На этот раз для головановского концерта был собран большой коллектив под управлением известного хормейстера Алексея Пузакова (регента храма «Всех скорбящих Радосте» на Ордынке и Николы в Толмачах при Третьяковской галерее). Хормейстер получил благословение Святейшего Патриарха на возрождение исторического имени Синодального хора, и под этим именем руководимый им хор выступил в историческом зале Синодального училища — теперь Рахманиновском зале Московской консерватории. Право на такое имя придется еще долго «зарабатывать», но сложная программа была спета очень достойно.

Что побуждало Николая Семеновича к сочинению духовных произведений?

Как пишет очень осведомленный мемуарист, в Москве всегда прекрасно знали, что Голованов и Нежданова — люди церковные. Близкие к Голованову люди искусства знали также, что духовником артистов был протоиерей Николай Павлович Бажанов, многолетний настоятель храма Воскресения Словущего в Брюсовом переулке. И хоронили Голованова по-церковному, хоть и «потайно».

«Когда из дверей Большого театра выносили гроб с телом Николая Семеновича, перед гробом шел отец Николай Бажанов, правда, “без облачения”. Немногим было известно, что под габардиновым плащом священника были скрыты полукафтанье, поручи, епитрахиль. Отец Николай сел в машину на переднее место рядом с водителем, и она двинулась впереди автобуса, на котором везли гроб с телом Голованова. Таким образом, похоронную процессию на Новодевичье кладбище возглавлял, как и положено, православный священник. А когда гроб был опущен в могилу и прозвучали напутственные слова от партийной организации ГАБТа, местного комитета и прочей общественности, отец Николай, конечно же, совершил заупокойную литию по замечательному музыканту. Мы, верующие артисты (а таких было немало), про себя вторили отцу Николаю…»[1]

Судя по датам на автографах, новые хоры нередко появлялись в церковные праздники, особенно же много песнопений было создано в первый период Отечественной войны: Голованов и Нежданова отказались от эвакуации и оставались в Москве, возобновив, как только стало возможно, концертную деятельность, прежде всего на радио. Многие сочинения имеют примечательные посвящения живым и уже ушедшим — С.В. Смоленскому, П.Г. Чеснокову, А.Д. Кастальскому, Н.М. Данилину, знаменитому басу и церковному певцу В.Р. Петрову. Быть может, прекраснейшее в духовном наследии Голованова песнопение — «Свете тихий» из опуса 39 — было написано за двадцать дней до кончины С.В. Рахманинова (1943) и потом посвящено его «светлой памяти».

Особое значение имеет посвящение «святителю Трифону» хронологически последнего духовного произведения Голованова — проникновенной молитвы к святому мученику Трифону на текст из акафиста (1952). Речь идет об известном (и тогда уже почившем) иерархе — митрополите Трифоне (Туркестанове), которого Голованов знал со времен своего ученичества и которому помогал в самые трудные годы. Среди головановских альбомов, в которые Николай Семенович вклеивал важные для него документы — письма, фотографии, рецензии, не так давно нашлись фотографии владыки Трифона и его стихи, посланные Николаю Семеновичу в 1930 году. Это был период, когда музыкант был вынужден уйти из консерватории и Большого театра, когда шатким стало его положение на радио и в филармонии. Конечно, владыке Трифону, любимому духовнику московской артистической братии, все это было известно, и стихи его имели целью поддержать того, кого он помнил мальчиком-«исполатчиком» в кремлевском Успенском соборе:

 

…Но вот — три отрока в блистании одежды

Воспели песнь любви, и веры, и надежды.

От них один отличен был во всем —

И голосом, и пения огнем.

Казалось, Господа он зрел душою чистой,

И сладостен его был голос серебристый,

И чудилось, молитвы те неслись

К престолу Божьему, на небо, в высь…

 

И в нем я не ошибся. Проходили годы…

В работе и трудах, терпя порой невзгоды,

Блестящим он талантом возрастал

И музыкой Европу восхищал.

Хотя пред гением его склонялись главы,

Не возгордился духом. В блеске шумной славы

Он сохранил всю веру детских лет,

И, не считаясь с тем, что скажет свет,

Во всякой смене убегающих мгновений

Все помнит он напевы древних песнопений

И ранней юности своих друзей,

Стараясь снять с них бремя их скорбей.

 

Давно когда-то с ним сливался я в молитве,

И вот теперь в житейской тяжкой битве

Он, помня дни родного далека,

Не позабыл больного старика.

И с благодарностью за помощь и участье

Молю я Господа, да даст ему Он счастье,

Чтобы не пал в борьбе со злой судьбой,

Своею верой огражден святой.

 

В четыре опуса поздних духовных сочинений Голованова вошли работы разных лет. Опус 38 озаглавлен «Из юношеских тетрадей»: его составляют произведения, первые записи которых относятся еще к периоду Синодального училища; затем, в начале 1940-х, они были существенно переделаны рукой опытного музыканта. В опусе 36, «Песнопениях Рождества и Литургии», хронологический разбег — от прекрасного «Тебе поем» с соло сопрано 1918 года (песнопение успело прозвучать в концерте с участием хора И.И. Юхова и А.В. Неждановой в апреле 1918-го) до рождественского кондака «Дева днесь», написанного в память об А.Д. Кастальском, скончавшемся в декабре 1926 года, и далее до рождественского тропаря и ирмоса рождественского канона, созданных в начале 1941-го. Песнопения опусов 37 и 39 относятся преимущественно к 1940-м годам, и, может быть, именно они в наибольшей степени раскрывают головановское слышание церковно-певческой русской традиции. В опусе 39, последнем, особенно выделены первые шесть хоров — богородичные песнопения; они имеют авторское название: сюита «Всех скорбящих Радосте», а первые три хора — много говорящую дату: скорбные дни ноября 1941 года. Еще в этот опус входят два песнопения небесному покровителю Голованова — святителю Николаю — декабрь 1941 года (и именно 19 декабря, Николин день) и тропарь преподобному Серафиму Саровскому, сочиненный тогда же. Кроме упомянутых «Свете тихий» памяти Рахманинова и «Молитвы святому мученику Трифону», в опусе имеются два хора, написанные по конкретным поводам (и, разумеется, исполненные разве что дома за роялем): Великое многолетие, посвященное 40-летию артистической деятельности А.В. Неждановой (май 1943 года), и седален «Покой, Спасе наш» памяти умершего друга (1944).

Пересказывать словами неизвестную читателю музыку — неблагодарное занятие. Нет ясного ответа и на вопрос, в какой мере «написанное в стол» может войти в современный церковный обиход. Наверное, может отдельными песнопениями, и, конечно, только там, где есть певцы, способные передать головановскую хоровую фактуру. В то же время ни малейших сомнений насчет церковности творчество Голованова не вызывает: в каждый момент композитор твердо слышит и претворяет русскую певческую традицию, слышит богослужебный смысл слова и песнопения в целом. Стилистическое преимущество имеет родное Голованову Новое направление, «школа Синодального училища», притом во всем многообразии вариантов: и Кастальского, и Рахманинова, и Чеснокова, и Гречанинова. Есть песнопения, которые, не являясь переложениями в точном смысле слова, словно «перепевают» на свой лад традиционные роспевы, но и всегда, в самых свободных композициях, принцип роспева лежит в основе всего. Однако поверх школы, поверх воспоминаний о былом в этой музыке звучит голос художника другого времени, художника с очень глубоким духовным и собственно художественным опытом. Отсюда — дивные длинные (и такие трудные для исполнения) мелодические линии, словно «бесконечное дыхание», отсюда — богатое и сложное (не выдуманное, естественное) гармоническое письмо. Церковное творчество Голованова — это свой путь, не «ностальгирующий» (хотя печаль об ушедшем тоже слышна), не «стилизующий» (этого совсем нет). Для него — ничто не ушло, все живо.

Когда слушаешь головановские песнопения подряд, в большом количестве (можно — начиная с первых, дореволюционных опусов), возникает предположение, что автор выстраивает некий собственный «певческий обиход». Дело даже не в том, что у Голованова есть циклы песнопений, объединенных темами церковного года или принадлежностью к той или иной службе (при желании можно выстроить из головановских опусов, вместе взятых, певческое решение Литургии и Всенощной). Дело, скорее, во внутреннем единстве всего им созданного, в возникновении своей системы певческой передачи слова и образа.

…Возвращение Голованова еще не завершено. Так, в разных изданиях Музея музыкальной культуры публиковались некоторые письма Николая Семеновича, фрагменты его дневниковых записей — весьма интересных и колоритных. Ныне идет подготовка к печати целого тома литературного наследия музыканта, куда войдут и дневники, и письма, и другие документы. Еще предстоит запись аудиодисков с церковно-музыкальным и светским наследием Голованова-композитора; предстоит реставрация и качественное переиздание многих его дирижерских работ. И тогда все чаще ныне применяемое к Голованову определение «великий» раскроет свой истинный смысл.

Марина Рахманова

Журнал «Православие и современность» № 17 (33)



[1] Свенцицкий А. Невидимые нити. М., 2009. С. 26

Комментарии:

нет комментариев

ВЫ МОЖЕТЕ ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ:

Отправляя данную форму, я даю согласие на обработку моих персональных данных в соответствии с политикой обработки ПД.